Личный блог Фрумыча

Она встает тихо и незаметно. Сначала в кроватке слышится какая-то возня – Дарья ворочается, вздыхает, стучит ногами о боковину кровати. Это означает, что она уж полчаса как не спит. Затем начинается инвентаризация:
— Уки. (вот они руки-то. На месте. За ночь не унес никто.)
— Оги. (Ты смотри – и ноги есть)
— Пачики. (Пальцы вроде тоже на месте)
— Пумба. (это живот).
— Сося, отик, оова. (Соска, которая во рту, который удачно расположен на голове)
— Гаски. (Глаза показываются столь энергично, что я иногда боюсь, что ребенок окривеет в одно утро).
В этот момент надо в кроватку закинуть любимую плюшевую собаку. На предмет инвентаризации, разумеется.
— Хабака!!! – слышится радостное из кроватки.
Собаку сначала жмут в объятиях, затем начинается визуальный досмотр:
— Гаски, осик(носик), хостик (хвост), оова...
И вдруг требовательное:
— Ыходим!
Выходим, то есть. В смысле – из кроватки меня выпустите, изверги.
— Ыходим. – соглашаюсь я и выпускаю дитя на пол. В кроватке, понятное дело, кавардак из одеяла, простыни и собаки. – Ты давно проснулась что-ли? Что у тебя в кроватке творится.
— Адак! – серьезно признается дочь.
— Точно бардак. – соглашаюсь я и отправляюсь делать себе кофе.
Позади дробный топот ног, Дарья радостно врывается на кухню и повисает на знакомом выдвижном ящике.
— Ты чего хочешь? – спрашиваю я, заранее зная ответ.
— Исенье!
— А может кашу?
— Исенье!
— Мама сделает кашу, потом — печенье.
— Мама?
— Мама.
— Исенье?
— Сейчас. – сдаюсь я и выдаю печенье.
— Адись! А тульсик! – командует себе Дарья.
— Садись на стульчик и ешь. – безо всякой надежды на исполнение командую то же самое, закидывая в чашку кофе, сахар и сливки под шум закипающего электрочайника.
Дарья залезает на стул бормоча «амально адись», «а попу» (сядь нормально. На попу, а не на колени). Устроившись кусает печенье и сразу за этим слышно «Ыходим!». В смысле – хватит уж, насиделись. Сколько можно сидеть. Дальше ребенок внимательно наблюдает как в чашку заливается кипяток и задается вопросом:
— Аляча?
— Горячая, конечно. – поддерживаю я беседу.
— Кых? (очень горячо?)
— Кых. – киваю я и иду на лестничную площадку курить свой утренний кофе, сопровождаемый предостережениями «Аляча! Кых!Аляча!» и топотом маленьких ножек.
Когда я возвращаюсь, ребенок уж завтракает какой-то своей быстрорастворимой кашей, попутно клянча что-нибудь на десерт:
— Лябако? (Выдайте ребенку яблоко!) Лёбап? (Вы не зажмете йогурт?).
— Да, да. Сьешь кашу – дам яблоко или йогурт.
— Исенье?
— И печенье.
Ребенок понимает, что идет аттракцион неслыханной щедрости и работа мысли проступает по всему лицу.
— Диньки?
— Дыни нет. Сегодня купим.
— Дима?
— Дима купит.
— Дима?
— Дима сходит на базар, купит и принесет.
— Дима?
— Дима.
— (требовательно) Дима?
Ага. Понятно. Инвентаризация продолжается.
— Дима спит.
— Бай-бай?
— Да. Дима спит. Ты кашу съешь и пойдешь будить Диму.
— Кусить касу?
— Именно. Кушай кашу.
— Лябако?..
— Даша сиди нормально и ешь.
— Амально! А попу! Лябако?
Жанна пользуется увлеченностью ребенка и каша ложка за ложкой исчезает.
- Вот и все! – радостно вздыхает мать, скармливая последнюю ложку.
- Лёбап? – интересуется ребенок.
- Может пюрешку съешь какую?
- Юески! – соглашается Дарья.
Завтрак на этом не закончен. Святым ритуалом считается сесть на колени завтракающего отца и выцыганить колбасы(Кабака!). Или хлеба (Хляп!). Как только требуемое оказывается в руках раздается торжествующее «Ыходим!» и ребенок с добычей несется в зал. Откуда, впрочем, периодически прибегает с криками «Дай! А дай!» и выдает всякие мелкие крошки колбасы или хлеба.
В силу зеркального восприятия Дашки «Дай» — это «Забери у меня из рук ЭТО!» и, наоборот «На!» — это «Выдайте немедленно требуемое.»
Если включить телевизор, летят заказы:
— Икуама! – почему-то все дети напрочь залипают на рекламе. Либо на видеоклипах. Видимо, дело в быстро меняющейся картинке.
— Нет рекламы.
— Икуама!
— Подожди, скоро будет.
— Икуама!
— Закончилась реклама.
— Поисем? — произносится быстро и наморщив нос.
— Поищем! – соглашаюсь. Все равно щелкать по каналам.
— Видишь, нет рекламы.
— Исиви? ( кисс-тиви – румынский музыкальный канал с клипами)
— Ну на кисс-тиви тебе.
Включается кисс-тиви, на экране что-то прыгает.
— Агагафи!
— Фотографии нельзя.
— Агагафи!
— Ты рвешь альбом. Нельзя.
— Еви! (не рви!)
— Точно. Рвать альбом нельзя. И фотографии нельзя.
— Агагафи!
— Не дам фотографии.
— Агагафи! – не меняется ни тон, ни выражение лица.
— Тебе еще нет даже двух лет, в тебе нет и метра роста и весишь ты килограм десять-двенадцать. Я не боюсь тебя. И фотографии не дам. Понятно?
— Бадика?
— Водички дам. – встаю за бутылочкой с водой.
За спиной слышно:
— Азысь! А пинку!
— Правильно. Ложись на спинку.
Девочка пьет, одним глазом поглядывая на экран.
— Папила!
— Попила – отдавай бутылку!
Непреклонно мотает головой и резво слезает с дивана. В это время начинается наконец реклама.
— Дивол!!
— Дирол-дирол. – киваю я и отнимаю бутылочку у сидящего в трансе ребенка. Можно идти перекурить. Ребенок минуты три не будет реагировать ни на что.
— Гулять пойдешь?
— Гу-лять! Топики (любая обувь)!
— Да. Пусть мама тебя оденет. И топики.
— Майку?
— И майку...
Во время прогулки надо отреагировать («Ааааф! Хабака!») на каждую увиденную собаку, потрогать каждый цветок («Итосик!»), мяукнуть каждой кошке «Киса – нияяу!», сообщить каждому автомобилю, что он «Асина!». Потом устать и сообщить «Мамуки!» (На руки меня возьми). И обратно домой. Там Дима, лябако, икуама, иски(книжки), хабака, исиви, агагафи, касу кусить, исенье, лёбап и прочие развлечения. И так до вечера. И так каждый день. И на работу не хочется совсем. Хотя, казалось бы, пять дней выходных было.

Я уж говорил, что все лето я целенаправленно тупил. Семья была с визитом у бабушек, мне было лень готовить, дышать, говорить, писать. И я образцово-показательно тупил – смотрел телевизор, читал новости и комменты под ними.
Теперь, благодаря памяти своей и страсти к обобщению материала, я точно знаю, что необходимо для процветания страны:

Надо выслать из страны всех продажных политиков. Потому что они все думают о своем кармане, а не о народном благе. Непродажных политиков не бывает, само собой. Я тоже думаю больше о своем кармане, но мне пока можно остаться, поскольку я не политик.

Надо выслать всех госслужащих. Потому что они все живут на наши налоги и нифига не делают, а только и думают как драть взятки. Это касается, разумеется, и учителей, и врачей и воспитателей детсадов. Медиков из частных клиник, школ и детсадов надо выслать тем более, потому что они дерут больше, а дите уже третий год в детсаду, а матерится так же как до поступления в детсад. Тут я тоже пока никуда не поеду, поскольку не госслужащий.

Всеобязательно надо выслать всех продажных журналистов. А нет – просто всех. Потому что непродажных журналистов не бывает. Непродажные журналисты существуют только в теории. А на практике, как только появляется непродажный журналист – его сразу или покупают или высылают нахер из страны за принципиальную позицию. Тут я тоже не поеду никуда – во-первых не журналист, во-вторых, пусть сперва задолженность погасят передо мной.

Олигархов, миллионеров, бизнесменов, продавцов, которые дерут три-четыре цены – надо высылать к этой матери из страны в срочном порядке. Из-за них жизни никакой нет и бабла постоянно не хватает. По этой статье я б себя выслал куда подальше, но увы.

Крестьян надо тоже куда-то деть. Бо разучились работать. Раньше, главное, спину гнули с рассвета до полуночи, а теперь сериалы с утра смотрят. И за свои помидоры дерут три цены. Обнаглели потому что и на этом основании – вон из страны. Пусть придут иностранцы — у них технологии и все помидорами зажрутся. Здесь я тоже как-то не укладываюсь. Нет, я, конечно, могу с рассвета и до ночи, но не люблю страшно и с сериалами опять же затык.

Тех, кто сериалы эти крутит – тоже надо как-то гнать. Нет чтоб крутить что-нибудь более другое, которое интересное. Ан нет – смотреть нечего и не предвидится. Потому – вон из страны, конечно.

Меньшинства национальные надо высылать обязательно. Мешают только. Родились, главное, в стране, а никакого уважения. Права им подавай, видишь ли. Потому – всех вон. Здесь, я, конечно, могу и отвалить, но у меня же и уважение во всех карманах, и за права я не так чтоб ору.

Ну и, понятное дело, титульных тоже надо всех вон. А впрочем они и сами скоро сбегут. Уже бегут потому что. И тенденция эта растет. А те, что не бегут – те спиваются и деградируют. Можно не дожидаться печального финала и гнать всех вон чтоб не позорили и не мешали.

Комментаторов, что спорят с тобой – тоже надо высылать. Они на зарплате и отрабатывают. Пятая колонна и спецбригада по управлению массовым сознанием.

В общем, пользуясь методом индукции и нещадно обеляя себя, можно с легкостью прийти к выходу, что в стране когда-то останусь только я и один идеальный сферический комментатор.

Хотя, меня, скорей всего, тоже вышлют. За обобщения.

На третий день игрушечный робот начал ходить как-то странно. Нет он исправно орал «Открываю огонь!!», стрелял и поворачивался. Но при ходьбе начал как-то припадать на левую ногу. То ли соли в его китайских суставах образовались, то ли решил, что так страшнее.

Папа посмотрел на робота и сказал:
— Не могу я больше смотреть на этого Тамерлана-Андроида. Надо его починить. Дай-ка мне сюда этого великого хромого, сынок.
Робот, по всей видимости, понял, что ремонта ему не пережить и жить ему осталось от силы минут десять. Поэтому он как-то грустно сказал:
— Вот тебе бабушка и Юрьев день. Открываю огонь в последний раз.
— Чего-чего он сказал? – удивился Папа.
— Огонь открывает он. – авторитетно сообщил Сын. – А до этого про бабушку что-то. Странно это. Бабушки-то он не знает.
— Нашу бабушку и в Китае слышно — так что может и знать. – сказал Папа. – Принеси-ка, сынок, отвертку. Надо поглядеть, что у него там внутри. И ногу заодно починить.
— У вас есть допуск? – строго спросил робот и приготовился открыть огонь.
— Может не надо, Пап? – спросил Сын без особой впрочем надежды. – А то будет как с пылесосом.

Пылесос всего неделю был разобран Папой и отказывался собираться обратно. Верней, собираться он собирался, но не полностью. Оставалась небольшая кучка каких-то деталей, для которых не было места в пластиковом нутре санитара ковров. Отчего пылесос из три в одном (пылесосим-моем-сушим) превратился в пять в одном (гудим-жрем электроэнергию- не всасываем – внезапно отключаемся — вызываем раздражение).

— Ну ты тоже сравнил. – хмыкнул Папа. – Пылесос – механизм сложный. А это – игрушка.
— Останови его мальчик! – сказал робот. – А то огонь в этом доме больше не откроют.
Папа подскочил к роботу, поднял его с пола и внимательно осмотрел.
— Кто ж ему столько фраз заложил-то? – пробормотал Папа и немного потряс игрушку. – И главное, в тему так получается.
— На место меня поставь. – сказал робот. – У меня и нога уже не болит совсем. Вот честное слово.
Папа в замешательстве вернул робота на пыльный ковер.
— Открываю огонь! – сказал робот и достаточно лихо зашагал к мальчику.
— Ишь ты. Симулянт оказался. – восхитился Папа. – Принеси отвертку, сынок. Мне уже интересно стало. Я только открою и посмотрю.
— А где отвертка? – спросил Сын.
— Ну там. – показал Папа рукой в юго-западном направлении. – Найдешь там. На полочке.
— Нету тут ее! – закричал из коридора мальчик. – Не нахожу.
— На полке, бестолковый! – гавкнул Папа.
— Пап, тут у нас стеллаж. – сообщил Сын. – Тут этих полок... На какой?
— Ну там... – пояснил Папа. – Внизу там. Глаза разуй!
— Нет ее тут! – закричал Сын.
— эх. Все надо делать самому. – вздохнул Папа и пошел за отверткой. – Вот же она, вот! На тебя смотрит прям!
— Это верхняя полка. – возразил Сын. – Оттуда меня ей не видно. И мне ее отсюда тоже не видно.
— Ты просто невнимательный. Ну пошли. – сказал Папа и пошел обратно в комнату. – Я только посмотрю, чего у него там внутри.
— Не подходи ко мне, вандал! – сказал робот и попятился от Папы. – А то ведь, огонь открою.
— Папа, ты его сломаешь. – сказал Сын. – Не надо его открывать.
— Да я только посмотреть! – сказал Папа. – Открою, посмотрю и закрою сразу.
Пылесос включился, возмущенно загудел и выключился. Как будто хотел сказать что-то вроде «Ага. Закроет он... как же...»
— Это мой робот. – тихо сообщил Сын. – Он работает. Не надо его открывать.
— Ну у него что-то внутри... — попытался объяснить Папа. – Я просто хочу. Я же не сломаю...
— У тебя отвертка фигурная. А у меня шестигранники! – выдал робот. – Не сломает он. Прямо даже как-то хочется открыть огонь по такому.
— Ну видишь, видишь? – забубнил Папа. – Он не может так говорить. Он должен только говорить «Открываю огонь!». А он разговаривает. Я хочу посмотреть...
— Маааамааа! – закричал Сын. – Папа робота моего сломать хочет!
— Да не сломаю я! – раздраженно бросил Папа.
— Мааама!! – закричал робот. – Папа сейчас меня совсем сломает. Три сотни, между прочим, — псу под хвост!
— Папа! – закричала Мама из кухни. – Пылесос сперва почини!
— Да, там в пылесосе я знаю что.юю Там минутное дело... пока робот ... Просто посмотреть... – оправдывался Папа, подкрадываясь к роботу с отверткой.

Робот отступал от папы и говорил:
— Не вынуждай меня! Угомонись по-хорошему. Ну вот чего тебе не сидится-то?
— Да я только посмотреть... — не отступал Папа.
— Стой! – скомандовал робот. – Еще шаг и открываю огонь!
Папа шагнул и в комнате ударила очередь.
— Ничего себе! – удивился Папа, стряхивая с ушей известь. – А как оно так? Надо ж посмотреть...
— В следующий раз дам на поражение! – предупредил робот. – Открою огонь, то есть.
— Ишь ты! – сказал Папа, усаживаясь на диван и убирая на всякий случай отвертку. – Ладно-ладно, мир! Воинственный какой. Игрушки какие ужасные стали делать. Чему они научить могут?

Робот с видом победителя ходил по комнате, поворачивался, кричал «открываю огонь», сверкал лампочками. Сын смотрел на робота, на Папу и довольно улыбался.
— Ничего-ничего... – бубнил Папа. – Сядут у тебя батарейки...

От редактора:

Ознакомились с синопсисом разрабатываемого произведения. Вы знаете – никому не интересно. Двое музыкантов и их повседневная жизнь... Это, наверное, забавно, но коммерческой ценностью  для издательства не обладает. Вот если бы вы писали фэнтэзи...

Василий Степанович был рыцарь.

Без страха, упрека, коня, доспехов и чувства собственного достоинства. Посвящение в рыцари случилось совершенно случайно. Василий Степанович, до обретения рыцарского титула, был обычным бродячим живым музыкантом.

Он путешествовал по свету со своей потрепанной ямахой, выступлением в кабаках иногда зарабатывая побои, а иногда и на жизнь.

В одном из кабаков Василий Степанович услаждал слух и скотскую натуру рыцарей пением древней рыцарской баллады «Золотые вензеля латы мне украсили». Пел Василий Степанович настолько проникновенно, что затронул невидимые струны несуществующей души Сэра Петра, Рыцаря Помятого Образа.

Сэр Петр хотел сразу убить Василия Степановича, но спьяну попал плашмя и неожиданно для себя, вместо обычной нецензурщины, произнес:

— Посвящаю тебя в рыцари, Вася!

— На хрена? – печально спросил Сэр Василий Степанович. – Что я вам сделал-то, сэр Рыцарь?

— Ничо не знаю. – сказал Сэр Петр. – Зато теперь тихо будет. Потому что не к лицу Сэру Рыцарю выть по кабакам. Глядишь, повезет Вам, Василий Степанович, и Вас убьют быстро.

Сэр Василий Степанович впал в отчаяние и заиграл на ямахе мелодии и ритмы зарубежной эстрады в собственной аранжировке. Отчего все Рыцари в зале завыли скорбно и на мелодии «Санни» от Бони Эм, безоговорочно сдались в плен Василию Степановичу. Так Василий Степанович совершил свой первый Подвиг и обрел прозвище — Рыцарь Непереносимой Лажи.

Что делать с таким количеством пленных, Василий Степанович не знал и потому хлопнул каждого по уху, с криком «Возвращаю Вам свободу!». Свободные Рыцари на радостях моментально раздухарились и потребовали признать Лидию Петровну самой прекрасной дамой на свете. Василий Степанович полюбовался на студийные фото Лидии Петровны, женщины лет сорока, посмеялся по-доброму, признался, что ничего такого он раньше не видел и сообщил, что может посвятить ей песню. Рыцари обратились в бегство, плюнув на Лидию Петровну и рыцарские заморочки.

Что делать дальше – Сэр Василий не знал. Верный инструмент уже не радовал ни одним из ста фабрично забитых стилей, душу угнетала необходимость совершения Подвигов, ни одно из направлений не звало в Странствие.

— Дорогие сэры, – обратился Василий Степанович к трем простолюдинам у кабака, — не подскажете ли куда идти Рыцарю? А то я в рыцарях недавно и — ни ухом, ни забралом в этом вопросе.

Два из предложенных направлений, Василий Степанович отмел сразу из-за невозможности дойти до этих органов пешком. А вот к словам третьего простолюдина прислушался:

— Идите, сэр Рыцарь, вооон туда. – и показал немытой дланью в направлении солнца. – А то ведь вызовем сейчас презренных стражников. А они как никто могут испортить вам Странствие.

Кипя от презрения к стражникам, Василий Степанович удалился в указанном направлении.

— Дорога зовет тебя, лабух! – сообщил Василию Степановичу у городской стены какой-то незнакомый тип.

— Все в кассу, папик! – машинально отозвался Василий Степанович.

— Александр. – кивнул тип и спросил, указывая на инструмент. – пээсэр двести, насколько я понимаю?

— Гитарист? – вопросом на вопрос ответил Сэр Василий.

— Да. Написано на мне? – удивился Александр.

— Наглый, пренебрежение в голосе и ритм беседы ломаешь как вздумается. – пояснил Сэр Василий. – Кто ты, как не гитарист?

— Александр. – уважительно протянул руку тип. .

— Да ну. Я ж рыцарь. – покачал головой Сэр Василий. – Мне сейчас не по чину ручкаться с простолюдинами и прочей чернью.

— Эвано как тебя угораздило. – посочувствовал Александр. – Обычный вроде плевок на лице мироздания, а тут на тебе – Рыцарь. И куда вы идете, ваша Светлость?

— В Странствие. – хмуро признался Сэр Василий.

— Кто послал? – поинтересовался Александр.

— Положено так. – буркнул рыцарь. – Рыцарь я или вахтер какой?

— Рыцарь, рыцарь. – успокоил Александр. – Дама хоть есть?

— Дамы нет. И оружия нет. – признался Василий. – Я час как рыцарь всего. Время дай.

От редакции «А дальше они пойдут к мельнице и споют там Старую Мельницу от Игоря Николаева? Прекратите валять дурака. Фэнтэзи – это волшебство, колдуны, драконы...»

Василий Степанович был Всемогущим Магом. Одним движением руки он мог заставить танцевать людей на любой свадьбе...

Великий санитар всея Руси Генадий Онищенко в интервью Эхо Москвы заявил, что молдавским вином можно красить заборы. Дескать, и политика тут ни при чем, и к указу Гимпу это не имеет никакого отношения, но вот сразу после указа качество вина вновь упало ниже плинтуса. Просто совпадение и никакой политики. Как и в 2006-м году. Тогда было вино плохим, потом оно улучшилось и теперь вот снова ухудшилось.

Само интервью очень примечательно на самом деле. Разъяснилось, наконец, что в 2006-м году пестициды, изотопы тяжелых металлов и отвращение главного санитарного врача обнаружили не в самом вине, а в пробке. Наконец-то. А то ведь ни одного лабораторного акта не было, ни одного санитарного заключения. Только искрометная фраза «Пестициды в вине». А оно все оказалось в пробке. Поэтому было запрещено к ввозу все молдавское вино от всех заводов. Почему-то в 2006 году никто не смог этому высокопрофессиональному человеку объяснить, что пробка к вину наливом имеет примерно такое же отношение, как заявления Онищенко к качеству молдавского вина.

И если дело было в пробке, что проверяли российские комиссии на молдавских винзаводах? Условия произрастания пробкового дерева? Почему эти высокопрофессиональные люди по-умному надували щеки и выдавали на гора заявления типа «Превышен срок хранения коньяка»? Зачем это позорище-то?

В этом году заслуженный покачун головой тоже отличился. То есть, сейчас-то он более подготовлен и грозится выдать таки результаты лабораторных актов на 3 (три партии вина) наименования которых мне почему-то не известны. Человек, который закупает вина названия которых звучат как «Черная графиня», «Черный принц», «Шепот монаха» или «Вой скрипача» — по определению не желает добра своему покупателю и, наверное, за что-то даже мстит. Но если на основе качества этих напитков, вывезенных из страны и купажированных с олифой на просторах необъятной России, он заявляет о отвратительном качестве всего молдавского вина и рассуждает о запрете на ввоз всего молдавского вина — он по меньшей мере немного лукавит. Это все равно, что закрыть все русские радиостанции после прослушивания «Белых корабликов» от группы «Подъем и Карина».

Примечательным было также упоминание о том, что обнаружение некоторых пестицидов в вине означает нарушение технологии выращивания винограда. Господин Онищенко стыдливо умалчивает о том, что если молдавский виноградарь и является достаточно богатым для того, чтоб использовать пестициды, он использует ядохимикаты российского производства. Может дело в качестве ядохимикатов, раз уж эта дрянь не растворяется? Может молдавскому виноделу стоит отказаться от российских ядов?

И уж совсем примечательным была оговорка о несоответствии своей должности Премьер-Министра Молдовы.
Дорогой санитарный врач РФ, давайте каждый будет заниматься своим делом. Мы, граждане Молдовы будем судить о соответствии и несоответствии наших чиновников своим должностям. А вы, санитарный врач, займетесь своими непосредственными обязанностями. А именно — поиском мух в вине. А заявления о окраске заборов — это тоже для детей младшего школьного возраста. Уж вы-то, после передачи значительной доли рынка, чилийцам, австралийцам и прочим производителям, свои заборы можете алмазами инкрустировать

Жрец попытался унять клокочущую внутри ярость, выдохнул и постучал в дверь.
— Иду, иду. – раздалось из-за двери.
Стукнула щеколда, отворилась дверь и показался немолодой уже мужчина с пронзительными голубыми глазами.
— эээ. – смешался Жрец. – Это... Вы тут живете?
— Нет. Я тут просто дверь открываю. – хмыкнул мужчина. – Вам чего?
— Я бы хотел поговорить с хозяином. – смешался Жрец.
— Здесь ваших хозяев нет. – сообщил мужчина. – И у меня хозяев никаких нет. Так что вы, наверное, ошиблись адресом.
— Это ваш дом? Если ваш – я бы хотел поговорить с вами. – упрямо гнул свою линию Жрец.
— Проходите. – кивнул мужчина и добавил чуть тише. – Только ничего хорошего, наверное, из этого не выйдет.
В доме было прохладно и как-то удивительно спокойно. Жрец с интересом осмотрел незатейливую обстановку гостиной – деревянную мебель, какие-то картинки на стенах, массивный камин, два кресла у камина.
— Небогато. – сказал Жрец.
— Мне хватает. – пожал плечами мужчина. – Удобно и ничего лишнего. Присаживайтесь в это кресло.
Хозяин дома присел, достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком.
— Вы знаете... – начал Жрец.
— Секунду. – остановил его мужчина.
Он набил табаком трубку, прикурил, выпустил облако дыма и сказал, не глядя на Жреца:
— Вот теперь поговорим.
— Вы знаете, я в вашем городе оказался совершенно случайно. Я, насколько вы наверное понимаете по одеждам, верный служитель Гха, единого бога нашего... — начал рассказывать Жрец.
— Гха! – кашлянул хозяин. – Гха-гха.
— Вот именно. – кивнул Жрец. — И когда я остановился на постоялом дворе «Жаба и Олененок»...
— У Сана? – кивнул хозяин, давая понять, что знаком с хозяином постоялого двора.
— У него. – кивнул Жрец. – Мы с ним пытались сторговаться насчет его лучшей комнаты.
— У него всего одна комната. – засмеялся хозяин.
— Это неважно! – пресек Жрец. – Я просил немного уважения к верному служителю бога Гха.
— Гха-гха. – закашлялся вновь хозяин дома.
— Вот именно. – кивнул Жрец. – И этот странный человек сказал мне, что он и к самому богу Гха не испытывает особого уважения. Что уж, мол, говорить о служителях его. Я пытался наставить его на путь истины и рассказал о величии бога Гха. И тогда он начал надсмехаться надо мной и сказал, что мои представления о Гха отличаются от истины. И тогда я впал во священный гнев и хотел забрать жизнь у еретика. Меня остановили посетители постоялого двора. И они мне сказали, что Сан совершенно прав. Что бог Гха живет в этом городе и что я могу в любой момент с ним встретиться. И...
— И вот вы здесь. – кивнул Гха. – Что вас интересует?
— Что значит – я здесь? – выдохнул Жрец. – Вы же не хотите сказать... Вы ведь не можете быть всемогущим Гха?
— Почему? – испытующе посмотрел Гха. – Кто может запретить всемогущему Гха жить в этой дыре?
— Вы не можете Им быть! – выдохнул Жрец. – Вы... Вы безумны!
— Или вы не понимаете помыслов моих. – улыбнулся Гха. – Я могу жить здесь. Весь этот мир – мой. Я могу поселиться в любом уголке его. Вместе с сыном.
— Остановись! – закричал Жрец. – Сын Гха принял муку за всех нас. Сам Гха отправил его с этой миссией. Не пачкай имя его! Даже твое безумие не может быть оправданием.
— Не отсылал я его на муки! Я просто отпустил его погулять. – помрачнел Гха. – Это второй мой сын. Этого я не отпускаю от себя. Он спит сейчас. Поэтому, будьте любезны не кричать в доме.
— Хорошо, хорошо. – попытался успокоиться Жрец. – Чем ты докажешь, что ты и есть Всемогущий?
— Ничем. – пожал плечами Гха. – Мне нет дела до недоверия обыкновенных людей. И я никому ничего не должен доказывать.
— Ты обманываешь этих бедных неграмотных людей! – вновь закипел Жрец. – Ты – самозванец. Ты безумный самозванец.
— Ты имеешь право не верить в меня. – вновь пожал плечами Гха. – Мне до этого нет дела. Разве гора станет меньше, если ее не сможет увидеть слепец? Ты можешь выйти в дверь и жить дальше так же, как жил до прихода сюда. Или ты можешь поверить мне и все равно тебе придется уйти. Просто потому что ты не можешь жить со мной и моим сыном.
— Я всю жизнь служил...
— Я не заставлял тебя служить мне. – перебил Гха. – Я не нуждаюсь в слугах. Мне плевать.
И сплюнул на пол.
— Ты сумасшедший! – выпалил Жрец и ударил ногой.
Он угодил Гха в колено. Бог нецензурно выругался и потер ушибленное место.
— Пошел вон отсюда. – прошипел он. – Вон!
— А ты испепели меня! – вскочил Жрец и схватил Гха за плечи. – Сделай так, чтоб я исчез! Преврати меня в тлен! Давай, самозванец! Останови меня!
Жрец тряс Гха за плечи и бил его наотмашь кулаками. Красная пелена священного гнева застилала его глаза. Гха сначала пытался закрыться руками, затем прекратил сопротивляться и просто негромко стонал. Затем прекратились и стоны.
— Ты сам виноват. – тяжело дыша сказал Жрец бездыханному Гха. – Не надо было играть в это. Ты оскорбил меня и мою веру. Поделом тебе.
— Папа? – в дверях стоял мальчик лет семи на вид. – Что здесь такое...
Жрец схватил со стола нож и медленно пошел на мальчика:
— Прости, дитя. Но я не могу оставить место сомнениям... Они вознесут тебя... Ты должен простить...
В глазах мальчика плеснулся ужас, который сразу сменился откровенной радостью.
— Папа! – радостно закричал он кому-то за спиной.
Жрец хотел обернуться, но не смог. Чьи-то большие и нечеловечески сильные руки схватили его за голову и начали поворачивать в левую сторону. Жрец пытался разжать руки, бил ножом в стоявшего позади, выл и стонал от ужаса и боли.
— Ты можешь убить в себе бога. – раздался голос Гха. – Сколько угодно раз. Сколько тебе захочется. Это твое личное дело.
— Я верю... — закричал Жрец и понял, что он уже смотрит в голубые глаза Бога.
— Но ты не можешь навредить моему сыну! – под треск позвонков закончил фразу Гха.
Он опустил бездыханного жреца на пол и добавил:
— Не во второй раз. Не настолько я плохой отец, как вы все тут думаете.

Альбом: Автокросс

Альбом: Автокросс

Ссылка на весь альбом . За качество не бейте — все никак не освоюсь с этой шайтанмашынкой Никоном.

это Миша. Он играет на дрымбе и на гитаре

В выходные, катался в родную Чадыр-Лунгу. Семью отвез на лето : фруктов погрызть, подышать там, где народу меньше итд. Обычная фраза «Да за Кишиневом жизни нет», после поездки этой лопнула как пузырь. В выходные, в столице было единственное мероприятие — в центр согнали пару тысяч стариков, которые осуждали сталинские репрессии и концерт заунывных песен по этому поводу.  В Чадыр-Лунге было не в пример скучнее — там проходил рок-фестиваль и автокросс. Про автокросс я потом расскажу, когда фотки разберу. А сейчас  — про фестиваль.

[...]

И наконец о политике.
Абсолютное большинство людей на планете в следствии проживания где-то за пределами Молдовы очень трудно считать счастливыми людьми. Поэтому счастьем я хочу поделиться хоть немного.
Если кто не в курсе — вводная:
Раньше в стране были у руля коммунисты с президентом Ворониным. У президента Воронина есть сын — предприниматель, богатый человек, красная тряпка для населения. Вошло в традицию обвинять вышеупомянутого сына ещевышеупомянутого бывшего президента в том, что он украл все что мог, отобрал бизнес у всех и прочее. Не знаю насколько правда — у меня из квартиры вроде ничего не спер.
Теперь власть сменилась и у власти люди, которые коммунистов до крайности не любят. Тоже обычная вроде история.
Недели три назад мэр города Кишинева (из антикоммунистов) обнаружил шлагбаум, который перекрывает улочку, на которой живет сын бывшего президента. Он сгонял к шлагбауму с прессой, показал, что шлагбаум есть. Поковырял документацию и обнаружил, что шлагбаум там установлен незаконно. И потребовал от полиции снести незаконную преграду на дорогах родины.
А далее начинается цирк. Полиция съездила к шлагбауму, потрогала его руками, убедилась, что шлагбаум есть и ничего не снесла. Потому что у нас правовое государство и решение о сносе должен дать суд. А суд не может дать решение, поскольку нет протокола от полиции. А полиция протокол составить не смогла потому что у шлагбаума не обнаружилось владельца незаконного шлагбаума. На кого протокол-то писать? Кого штрафовать на 50 условных единиц?( Да, у нас это недорого).
Посему полиция вернулась к мэру и сообщила, что шлагбаум в самом деле установлен незаконно, но владельца пока не обнаружено. Мэр города возмутился, что не получается снести самый ненавистный из всех незаконно установленных в городе Кишиневе шлагбаумов и поднял шум в прессе.
Ну, в принципе, до сих пор вроде все нормально — и мэр возмутиться должен, и шлагбаум надо бы убрать, и полиция где-то формально права.
А теперь попробуйте какую-нибудь забавную концовку для этой истории. Ну? Ну? Слабо вам.
Сегодня, ВРИО президента Молдовы, по совместительству дядя мэра города Кишинева созвал совет безопасности страны (президент, генеральный прокурор, министр внутренних дел, министр обороны и прочая-прочая) и всей этой чрезвычайной комиссией они решали (внимание!!!) — что же делать с этим шлагбаумом.

Я теперь уж даже боюсь представить, что будет если кто-нибудь в Кишиневе незаконно пристроит к дому какую-нибудь сараюшку. Войска ООН введут, наверное.

Семен умирал уже раз шесть. Ну интересно было человеку – что о нем говорят родные и близкие, искренне ли плачут, отдают ли должное. Ложился подлец на диван, останавливал сердце и лежал такой торжественный, любопытствовал. Родные, конечно, убивались очень в первый и второй раз. А потом как-то попривыкли и спокойно ждали, что на третий день встанет Семен, как ни в чем не бывало и начнет пилить всех. Дескать теща хихикала неприлично, а вот тот вот и вовсе не зашел, не позвонил.
Семена очень огорчало то, что родные перестали убиваться, поэтому, начиная с третьей своей смерти начал он еще и говорить начал. Совсем уж дикое зрелище стало – лежит покойный такой и с замечаниями своими лезет. Родные-то пообвыкли потихонечку, а вот посторонние люди пугались сильно.

В этот день, Семен, почему-то решил еще раз помереть. То ли с похмелья был, то ли чувством собственного величия преисполнился. Лег Семен на диван, сердце остановил и позвал жену:
— Этооо. Слышь? Как там тебя... Лена, а Лена? Иди-ка сюда быстро.
— Сам подойди. Я тут занята малость. – чем-то звякала на кухне Лена.
— Не-не-не. – скорбно сообщил Семен. – Отходился я по ходу. Все уж.
Лена появилась в дверях недобро осмотрела усопшего и вздохнула.
— Опять? – спросила она. – Сколько ж можно-то, а? Не до развлечений сейчас.
— Какая-то ты не супруга даже. – обиделся Семен. – Нет чтоб подойти, пульс послушать. Где хоть какое-то «Сенечка, что с тобой?». Где «Сеня, Сенечка, нееееет!»? У тебя муж умер или лампочка перегорела?
— Да пошел ты. – зло сказала Леночка. – У нас лампочки реже перегорают, чем ты умираешь.
И ушла звонить маме.
— Мама! Этот идиот опять умер! – плакала она в трубку. – Как я устала уже от этого, мама. Да нет, мама. Не обморок это и не потеря сознания. Это он на прошлой неделе практиковал. Он опять торжественно лежит и нудит на диване, мама. Нет, мама. Что значит – вынести и закопать пока не очухался? Он же откапывается и приходит все равно. Что мне делать с этим всем, мама? Ты не приедешь?
— В гробу я его видела. — сурово сказала мама. – Чего я там не видела? Пусть лежит себе. Полежит дня три и очухается. Устала я уж скорбеть по нему. За последние полгода раза три уж скорбела. Слишком много скорби в моей жизни, дочь. Манала я такие тризны.
— Как же... Приедет твоя мама, ага... – нудил на диване покойник. – Она ж небось на танцы пойдет на радостях. Плевать ей на зятя. И тебе плевать. Хоть бы слезиночку проронила. Хоть бы скорую для вида позвала.
— Не буду я звать скорую! – закричала Лена. – Они к нам уже ездить отказываются. У нас одних справок о смерти шесть штук в шифоньере лежит. Они все действительные еще. Лежи себе так. Лежи пока вновь не оживешь.
— Не буду я оживать! – уперся Семен. – Не для кого. Так и буду лежать тут мертвый. Пока не разложусь.
— Разлагайся. – бросила Лена и пошла переодеваться.
— Куда это ты? – спросил умерший.
— Не твое мертвяцкое дело! – отрезала Лена. – Буду по городу ходить, глотая слезы. Одна на одну со своим горем.
И ушла куда-то хлопнув дверью.
Семену стало неимоверно жалко себя. Хотелось даже всплакнуть, но в этом состоянии слезы не шли почему-то.
— Один лежу в пустой квартире. – начал он монолог. – Какая мерзкая смерть меня постигла. Все что в жизни сделано, все свершения – все напрасно. Никто не сидит в изголовье, никто не рыдает, никто не говорит шепотом. И эта ушла, как ни в чем ни бывало. По городу каблучками цокать. Деньги транжирить. У нее похороны на носу, а она деньги в кофейнях швыряет...
Когда вернулась Лена, покойный уже был в крайней степени пафоса и вещал во всю мощь:
— Усопший был хорошим товарищем! Гениальным даже я бы сказал, товарищем! Деньги возвращал точно в срок... Тут эта сволочь, Васька, соврет, конечно. Но ведь не сможет он сказать что не всегда возвращал даже, не то чтобы в срок. Но обо мне в этом состоянии либо хорошо, либо никак. Поэтому, Василий, рыло скорбным сделай и рассказывай дальше! Помню как мы с Сенькой... это Васька так будет говорить... пошли на улице с девушками знакомиться. Ни одна! Ни одна не могла устоять перед искрометностью Сеньки. Теперь уж все. Спи спокойно, дорогой Семен.
Лена молча прошла к креслу и включила телевизор.
— Ой! А что это у нас ни зеркала не завешаны? И телевизор? – взволновался покойный. – Обычаев не знает хозяюшка. И подсказать ей некому. Не до скорби сейчас маменьке ее. Маменька-то уж точно знает, что полагается делать.
Лена прикрыла Сене лицо подушкой и сделала телевизор погромче. По телевизору шла передача «Ищу тебя». Лена смотрела в телевизор и тихонечко плакала. Затем она ужинала в одиночестве, смотрела какой-то фильм ни о чем и, наконец, заснула.
Утром она подошла к дивану и приподняла подушку.
— ... всю жизнь эта неблагодарная сука отравляла своим присутствием жизнь покойного. Он, как всякий великий человек снизошел до нее, а в ней не появилось ни капли благодарности. Понимаешь, милая, как-то сказал он ей. Ты ничто в моей жизни, сказал он. Мне просто нужно, чтоб ты была рядом, закричал он. Потому что поганое общество никогда не поймет моего одиночества, выдохнул он. И к тому же кто-то должен стирать мою одежду, обидно засмеялся он. А она скулила прижавшись к его коленям и умоляла не бить ее больше. Бог издевательски хохотал ему в лицо. Никто из современников усопшего не понимал – зачем ему нужно было это серое, бессловесное существо. Никто не догадывался, что дело всего лишь в одном – ему было абсолютно все равно с кем жить...
— Ну все! – решительно сказала Лена и сходила за скотчем и ножницами.
— Тебе статья будет! – испугался покойник. – Глумление над трупами.
— Глумление трупов надо мной никто не возьмет в учет? Как смягчающее обстоятельство? – поинтересовалась Лена. – Или ты заткнешься, или...
— Что ты мне сделаешь, стерва? – равнодушно бросил Семен. – Мне уже ничего не сделаешь!
— Есть крематорий в городе. – сказала Лена.
— Ты не посмеешь! – испугался Семен. – Ты не сделаешь этого!
— Почему? – пожала плечами Лена. – Справку о смерти мне дадут...Скорую вот вызову сейчас. И все равно избавлюсь от тебя. Вякнешь что-то при докторах – отдам для опытов в больницу. Промолчишь – в крематорий отдам.
— Лена, а вдруг я еще оживу, а? – умоляюще прошептал покойный. – А? Может подождем еще, а? Живой буду еще. Все будет как раньше. Ты же любишь меня.
— Кто тебе сказал? – прошептала Лена. – Не был ты живым никогда, Сень. Ты всю жизнь мертв. От собственного яда умер когда-то давно.
И ушла звонить в скорую.